ПРОВОДНИК ИЗ ТУНДРЫ | РАССКАЗ ВОЕННЫЙ

Из семнадцати на кургане к рассвету не осталось никого. А проводник ещё вечером сказал, куда упадут пули, — и назвал троих, кого уводил с собой: только они, сказал он, встретят утро на ногах. Я стоял среди раскиданных палаток, между стреляных гильз и обломанных кольев, и не мог понять одного: откуда немцы в этой мёртвой пустоте знали каждый наш колышек. Ненец только качал головой у чёрного идола. «Тут нельзя. Предки не любят чужих». Мы посмеялись тогда. Смеялись почти все — а наутро большинство из тех, кто смеялся, осталось лежать тут же. Но это будет к утру. А пока — пасмурный день на исходе, начало октября сорок третьего, Ямал. Тундра лежала плоская, как стол, вылизанная ветром до костей. Мокрый снег шёл боком, залеплял глаза, таял на воротниках и не сох. Мы шли третьи сутки. Рацию — тяжёлую РБМ в брезентовом чехле — несли по очереди, и последние часы она обледенела так, что ремни звенели. Руки у бойцов были не руки. Пальцы не гнулись. Я сам уже не чувствовал большого, тёр его о полу шинели и не понимал, там он ещё или нет. За час до бугра нас чуть не оставил Кольцов. Молодой, из-под Тюмени, шёл вторым в цепи с рацией на горбу — и ухнул по грудь в мочажину, скрытую под коркой снега. Только вода плеснула да чехол мелькнул. Мы вытянули его в четыре руки, за лямки, за ворот, а он держал станцию над головой и хрипел одно: «Не замочил, товарищ старший лейтенант, не замочил». Рацию спасли. Кольцова переодели в сухое из общих скаток, растёрли, влили спирту. Через полверсты он уже клацал зубами и молчал, серый лицом. Вот тогда я и стал считать в уме, сколько нам ещё до устья и хватит ли людей. Меня зовут Захар Плещеев. Тогда — старший лейтенант, командир разведгруппы. Задача простая на бумаге: вывести людей и станцию к устью, к точке связи. По тундре, где нет ни дорог, ни примет, ни живой души на сотню вёрст. Снег к вечеру повалил гуще, залепил всё сплошняком, и цепь растянулась в белой мути. Я шёл замыкающим, считал спины по головам. Головной возьми да забери вправо — по прямой, как ему казалось, а на деле по кругу, как всегда водит человека пустая тундра. Ядне без слова обошёл цепь, тронул переднего за плечо, повернул на ползатылка левее. Тот огрызнулся, что дорогу чует и сам. Ядне не ответил. Через сотню шагов под ногами лёг тот самый бугор — там, куда повернул старик, а не куда правил боец. Вёл нас Ядне. Проводник-ненец, лет пятидесяти, а может, и больше — по лицу не скажешь, оно у него было как кора. Говорил мало. Двумя-тремя словами, без союзов, будто каждое слово стоило ему денег. Впереди из белой мути выступил бугор. Единственный сухой, высокий бугор во всей мёртвой равнине. Пологий, вытянутый, с плоской вершиной. На фоне низкого свинцового неба он читался чётко, как кулак на столе. И на самой макушке торчало что-то чёрное. Прямое. Тонкое. — Бугор, — сказал сзади капитан Дрозд. — Наконец-то. Сухо. Дрозд был старший над всем отрядом, сорока лет, из кадровых. Тон приказной, короткий. Суеверия он презирал как класс и людей делил на дельных и тех, кто болтает. Мы подошли ближе, и чёрное на вершине обрело форму. Столб. Лиственничный, вкопанный намертво, в рост человека, с грубо тёсанным верхом — не то лицо, не то просто затёсы, стёртые ветрами. Дерево было старое, почти окаменевшее, чёрное от времени и мороза. От него тянуло не гнилью, а сухим, выстывшим духом — как из давно нежилой избы. Ядне остановился. Резко. Будто на верёвку налетел. Колонна встала за ним. Он не сделал больше ни шагу к бугру. Стоял и смотрел на столб снизу, и по лицу у него ничего не двигалось. — Здесь нельзя, — сказал он. — Что? — Дрозд протолкался вперёд. — Здесь нельзя. — Ядне не повернул головы. — Тут спят предки. Курган. Чужим нельзя. Прежде чем я расскажу, чем это кончилось, — короткая просьба. Такие истории мы собираем по крупицам, из чужих обрывочных слов и пожелтевших сводок, чтобы они не ушли совсем. Если этот рассказ вам в душу — подпишитесь на канал. Так память о тех, кто лёг в ту ночь, дойдёт до большего числа сердец. А теперь — обратно, к чёрному столбу.