СТОРОЖКА У КЕДРОВОГО КЛЮЧА | ДЕТЕКТИВ / РАССКАЗ / АУДИОКНИГА

В тот день, когда Макар собрался наконец запаять свой вечно текущий чайник, в окно постучала чужая девка и сказала: брат с шишкобоя не вернулся. Чайник этот тёк третий год. Макар всё грозился его бросить, купить в сельпо новый, алюминиевый, да рука не поднималась. Чайник был отцовский, медный, с помятым боком и свёрнутым набок носиком. И чаю из него выходило больше, чем положено. На столе под керосинкой уже всё было приготовлено по-хозяйски: обрезок олова, тряпица, напильник, баночка с канифолью. Макар развёл паяльную кислоту в блюдце, нагрел на керосинке жало и уже примерился к шву, когда по стеклу щёлкнуло — коротко, твёрдо, костяшкой, не веткой. Он и подумал: ветка. За домом просека, провода, вечный их гул на ветру, под который он и жил, и думал, и спал. А тут — стук. Макар отвёл жало от шва, подержал в руке, глядя на синеватый дымок, что вился от горячего олова, и нехотя поставил паяльник на кирпич. Стучали ещё раз. Открыл. На крыльце стояла девка в чужом платке — большом, бабьем, с кистями, из-под которого торчало молодое лицо. С крыльца тянуло ночным холодом, мёрзлой землёй и дымком из соседских труб. Макар её знал в лицо, как знал всех в Талью: Галина Кустова, ткачиха, с нижнего конца, Венькина сестра. Венька — тот удалой, шумный, а эта тихая, её и не слыхать в посёлке. Руки она держала под платком, у груди, и платок на плечах чуть вздрагивал — то ли от холода, то ли ещё от чего. — Макар Егорыч, — сказала она. — Венька с шишкобоя не вернулся. Третий день. И замолчала. Стояла и глаз не отводила. Не плакала, не тараторила, не хватала за рукав — просто стояла, и платок на ней чужой, с бабкиного плеча, видно схваченный впопыхах. И от этого молчания Макару стало нехорошо, хуже, чем если бы она выла. Он знал этот сорт молчания: так молчат, когда слова уже все вышли, а беда осталась. — Так это, Галя, — сказал он и почесал в затылке. — Ты в контору сходи, к Прохорову. Или в сельсовет. Я-то при чём? Я по линии хожу, не по людям. Пропал человек — это к начальству, это бумагу надо, людей снаряжать. — Снаряжать, — повторила она. — Прохоров сказал: загулял твой Венька, вернётся. А напарники его сказали — на станцию подался, к поезду. А он не подался. — Почём знаешь? — Он тулуп не взял. И деньги под клеёнкой лежат, все. На станцию без денег не ходят. Макар стоял на пороге, в одной руке паяльник остывает, другой держится за косяк, и чувствовал, как его затягивает — тихо, без спроса, в чужую беду. Не моё дело, сказал он себе. Линия — моё. Шестьдесят вёрст воздушной линии от Талью до Нырьинского поста, столбы, провода, изоляторы, и он один на всё это хозяйство. Завтра обход по графику, через Чёрный бор. Вот это его. А парень — не его. Так он думал, а ноги сами уже прикидывали, где когти, где фонарь, и язык спрашивал прежде головы. — Через кедрач он шёл? — спросил всё-таки. — Через кедрач. Они втроём на дальнюю гриву били, за Кедровым ключом. За Кедровым ключом его линия и шла. Другой дороги через Чёрный бор не было — только просека, а по просеке столбы, и вдоль столбов тропа, им же, Макаром, за двенадцать лет протоптанная. Если Венька где и лёг, то близ линии. Больше негде.