БОСАЯ НЕВЕСТА БЕЖАЛА ПО ОБОЧИНЕ В СВАДЕБНОМ ПЛАТЬЕ

Июнь девяностого. Талоны на сахар, очереди за мылом — а мне, водителю «Урала», до этой перестроечной нервотрёпки дела нет. Выехал из Владимира затемно, вёз ткань на московские «Текстильщики». Километров через тридцать от города, когда косое солнце позолотило берёзы, я увидел её. Она бежала по обочине босиком, в разорванном свадебном платье, и махала так, будто за ней гналась сама смерть. Я ударил по тормозам. Тент качнуло. Рулоны в кузове поехали вперёд и глухо стукнули в передний борт. Пять с лишним тонн ткани — они всегда напоминают о себе, когда тормозишь резко. Машина встала метрах в сорока за ней. В зеркале было видно, как она бежит. Не бежит — ковыляет. Подол белый, а по краю бурая полоса, и я сначала подумал — грязь. Дальше уже понял, что не грязь. Я приоткрыл дверь и ждал. Кабина у меня старая, восемьдесят шестого года, сиденье подшито дерматином в двух местах, на нём — плед в клетку, который Ирина отдала мне ещё до Афгана. Пахнет в кабине всегда одинаково: солярка, табак, чуть-чуть машинное масло от ветоши под сиденьем. Термос стоял в ногах, прижатый к сиденью. На приборке лежала пачка «Беломора» и путевой лист, придавленный отвёрткой, чтобы не сдуло в окно. Справа и сзади, из-под самого горизонта, било солнце. Длинные тени берёз ложились вдоль обочины. Пять пятнадцать утра. Двенадцать градусов, роса, ни одной встречной машины уже минут семь. Она добежала и вцепилась в поручень. — Пожалуйста, — сказала она. — Поехали. Скорее. Голос был сорванный. Так не просят подвезти. Так просят не бросать. — Залазь, — сказал я. Она полезла и не смогла — ступня соскользнула со ступеньки, и она чуть не упала спиной на асфальт. Я поймал её за запястье и втащил. Весила она немного. Платье зацепилось за скобу, треснуло ещё сантиметров на десять, и она даже не заметила. Села. Захлопнула дверь обеими руками. И первым делом одёрнула подол. Резко, вниз, к самым ступням. Я это отметил и тут же забыл — потому что увидел её ноги.