Кошка бежала с цепью на шее. Люди гнали её. Одна женщина помогла кошке, а толпу людей назвала СТАДОМ

Бегство началось в тот час, когда предрассветные сумерки еще плотно укутывали сонный пригород, превращая очертания деревьев в пугающих великанов. Черно-белая кошка не помнила, как именно ей удалось рвануться в последний раз, но когда старое кольцо в стене наконец поддалось, она не остановилась ни на мгновение. Она не знала направления, не искала спасения в конкретном месте — ею двигал лишь первобытный, леденящий кровь ужас, который заставлял сердце биться о ребра, словно пойманную птицу. Каждое движение давалось с трудом. Короткий поводок, грубо приваренный к тяжелой металлической цепи, стал ее проклятием: кожаный ошейник, давно ставший тесным, при каждом рывке впивался в горло, перекрывая дыхание и заставляя мир перед глазами покрываться багровыми пятнами. Она бежала прочь от запаха гнили и сырости, который пропитал ее шерсть за долгие месяцы плена. Первый километр пролетел в оцепенении. Лапы, не привыкшие к грубому покрытию, обжигал холодный асфальт, но кошка не замедляла бег. За спиной по камням с оглушительным, как ей казалось, грохотом волочилась цепь. Этот лязг преследовал ее, пугал, заставлял думать, что преследователи совсем близко, буквально в паре шагов. Она нырнула в густые заросли иссохшего за лето бурьяна на пустыре. Сухие стебли хлестали по морде, попадали в глаза, но кошка лишь плотнее прижимала уши к голове, превращаясь в стремительную черно-белую тень. В какой-то момент цепь намертво зацепилась за корявый корень старого тополя. Рывок был такой силы, что животное отбросило назад. Кошка упала на бок, хватая ртом холодный воздух, а ее бока ходили ходуном от предельного напряжения. Она замерла, вжимаясь в сырую землю, чувствуя, как холод пробирается под кожу. В тишине ночи ее собственное сопение казалось слишком громким. Она начала исступленно грызть мешающий корень, ломая зубы о твердую древесину, пока лапа не нащупала слабину. Снова рывок, еще один — и вот она снова на свободе, только цепь стала чуть короче, оставив часть звеньев на том злополучном дереве. К утру пошел мелкий, противный дождь. Он превратил дорожную пыль в скользкую жижу, которая тут же облепила лапы и живот. Кошка пересекла мокрое поле на окраине города. Трава здесь была высокой и тяжелой от влаги, она путала шаги, а железные звенья, волочащиеся следом, намотали на себя целые пуки сена и мусора. Теперь каждый шаг требовал вдвое больше сил. Ввалившиеся бока кошки свидетельствовали о том, что она не ела уже много дней, но жажда жизни оказалась сильнее голода. Когда она достигла первых городских улиц, фонари уже начали гаснуть. Ей пришлось пересекать открытые пространства, где каждый звук вызывал судорожную дрожь. Машины, пролетающие мимо, казались огромными чудовищами, обдающими ее волнами зловонного ветра и брызгами из-под колес. Кошка забилась под старый металлический гараж, чувствуя, как подушечки лап горят от множества мелких ссадин. Там, в узкой щели между бетоном и железом, она провела несколько часов, борясь с желанием просто закрыть глаза и больше не просыпаться. Но как только рассвело, она снова двинулась в путь. Оставаться на месте было нельзя — запах страха, исходящий от ее собственного тела, казался ей слишком заметным. Путь через дворы стал настоящим испытанием. Ошейник, разбухший от влаги, теперь давил так сильно, что кошке приходилось держать голову под странным углом, чтобы хоть немного ослабить давление на трахею. Она перелезала через заборы, обдирая живот о ржавые гвозди, протискивалась под калитками, оставляя на дереве клочья своей некогда густой и красивой шерсти. Один раз цепь застряла в решетке ливневого стока. Кошка билась несколько минут, жалобно и хрипло мяукая, пока случайный прохожий, не заметив ее в тени, не топнул ногой рядом. Испуг придал ей сил — она вырвалась, оставив на металле несколько когтей, и бросилась в сторону зеленеющего вдалеке массива.