ТАЙНА СТАРОГО СОСЕДА И ЕГО НЕОБЫЧНОГО ХЛЕБА

Восьмой день над избой Глафиры Степановны не курилась труба. Порфирий встал у калитки, и ноги сами приросли к снегу. Ставни закрыты наглухо, изнутри приперты, а снег у крыльца лёг нетронутым горбом — ни следа, ни тропки, будто дом сам себя схоронил. В руках у кузнеца стыл каравай, тёплый ещё, из своей печи, завёрнутый в холстину да в старую отцовскую телогрейку, чтоб не остыл по дороге. По субботам он носил его сюда двенадцать годов кряду. И всегда над крышей вился дымок — жиденький, сизый, но живой. А тут — небо пустое. Порфирий постоял, послушал. Тихо было. Тихо, как в могиле. Крыша была в снежной шапке, ровной, слежавшейся, и с застрехи свисали сосульки в руку толщиной — намёрзли ещё в оттепель, да так и застыли, и с той поры ни разу не капнуло. По этой примете кузнец и понял без слов: тепло из избы ушло давно. Живой дом дышит — снег на коньке подтаивает, сосульки точатся, из-под дранки сочится сизый парок. А этот стоял глухой, будто ледяной погреб под открытым небом. Куделька, кобель лохматый, беспородный, с одним рваным ухом, крутился у ног и не лаял. Только поскуливал тонко да прижимал хвост, будто и он чуял неладное. Пёс сунулся было к крыльцу, обнюхал промёрзшую ступень и попятился, зыркнув на хозяина. Шерсть на загривке у него поднялась гребнем, и он мелко переступал лапами по насту, не решаясь ступить дальше. — Ну чего ты, чего, — буркнул Порфирий, а у самого под сердцем захолонуло. Пёс этот к Глафире всегда шёл охотно — старуха его подкармливала корочкой, чесала за рваным ухом, звала «Куделюшкой». А теперь вот пятился. Кузнец сам не любитель был примет, за бабьи россказни его держал, а всё ж таки нутром понимал: собака зря упираться не станет. Собака чует то, чего человеку ещё не видать. Мороз в то утро стоял лютый. Метель мела третий день, к рассвету выдохлась, но воздух застыл сухой и колючий, под сорок, и всякий вздох падал на воротник белой крупой. Борода у Порфирия обмёрзла, усы смёрзлись в сосульки, и он то и дело обтирал их варежкой. Небо над деревней стояло белёсое, низкое, без солнца — только светлее к востоку, где оно едва проглянуло за мутью. Деревня на Ангаре в такую пору жила по печкам — кто дров припас, тот и хозяин. У Глафиры дрова были, Порфирий сам ей по осени колол две поленницы, укладывал под навес комель к комлю. Гореть было чему. А не горело. Он обошёл избу кругом, по пояс в наметённом. Снег скрипел под валенками зло, по-зимнему, — так скрипит только в большой мороз, звонко и сухо. Сугроб у наветренной стены поднялся вровень с окошком. Со стороны огорода — тоже глухо, тоже ни следочка. Только под самой стеной, где карниз прикрывал от снега узкую полосу земли, вроде примялось что-то. Порфирий нагнулся, пригляделся старыми своими глазами — нет, померещилось. Ветер намёл, ветер и загладил. Февраль стоял тысяча девятьсот семьдесят четвёртого. До района сорок вёрст зимником, а зимник ту неделю не чистили — мело. Сунься кто хворый — не довезёшь. Порфирий это знал, как знал всё в своей жизни без лишних слов: молча, руками, нутром. Телефона в деревне отродясь не бывало, до сельсовета в Кежемской стороне тоже не докричишься. Тут человек человеку и был весь спас — сосед соседу. — Здравствуйте, дорогие мои. Заходите на огонёк, садитесь поближе. А кто ещё не с нами — гляньте, подписаны ли на канал, чтоб не потерять наши тихие таёжные вечера. Ну, а мы дальше пойдём. Он вернулся к крыльцу. Поднялся, обмёл валенком порог. Ступени под ногой не скрипнули по-живому, а глухо ухнули, как мёрзлое бревно. Стукнул кулаком в дверь — раз, другой, третий. Костяшки о промёрзшее дерево — как о камень. — Глафира Степановна! Тётка Глаша! Ты жива ли там? Молчание.