НАХОДКА ЕГЕРЯ В БУРЕЛОМЕ | ДЕТЕКТИВ / РАССКАЗ / АУДИОКНИГА

Поленница стояла в буреломе так, будто её сложил хозяин доброго двора. Ровная, полено к полену, укрытая сверху корьём от дождя — а двора тут не было на сорок вёрст в любую сторону. Тридцать лет Корней Ильич читал тайгу и знал твёрдо: зверь так не делает, ветер так не валит, паводок так не носит. Рядом, во влажном мху, отпечатался след сапога с подшитой пяткой — подшивка старая, довоенной ещё выделки, каких давно не тачают. А на пне, в двух шагах, стоял ещё исправный транзистор «Селга» и тихо шипел на волне «Маяка», будто его только что забыли. Кто-то очень не хотел, чтобы это нашли. И всё же оставил включённым — значит, спешил. Утро стояло раннее, июльское, седьмого числа семьдесят девятого года. Ночью прошёл дождь, и теперь тайга парила: от валежин поднимался пар, роса на паутине висела крупная, косые лучи били сквозь ели низко, желто, и каждая капля на них загоралась и гасла. Пахло мокрой хвоей, прелым листом и грибной сыростью, какая держится в буреломе даже в вёдро. Где-то капало с ветки на ветку, ровно, как часы. Корней стоял и не трогал ничего. Так он приучил себя за долгие годы обхода — сперва смотреть, потом брать. Возьмёшь раньше времени — стопчешь то, что важнее взятого. Он и дышать старался ровнее, будто громкое дыхание могло спугнуть след. Он был егерь промхоза, пятьдесят восемь лет, из них без малого тридцать в этих кварталах. Ходил всегда один, собаку в дальний обход не брал — стара стала лайка, ноги не те, да и лежала теперь больше у порога, грела старые кости на солнышке. Шёл он в это утро путиком по старой памяти: проверить солонцы у распадка, глянуть, не ставил ли кто петель на глухом ключе, где браконьеру раздолье. Место было дальнее, самый край квартала, куда ни лесорубу, ни ягоднику дороги нет. Река отсюда в трёх верстах, тропы к ней глухие, заросшие. Ходить некому. И оттого затёс на молодой ели, свежий, влажный ещё, с проступившей смолой, остановил Корнея крепче, чем медвежий след. Медвежий след он читал спокойно, привычно, а этот заставил остановиться и вслушаться, будто за спиной кто-то тихо назвал по имени. Затёс был сделан не топором лесоустроителя. Те метят широко, в одну грань, гладко. А этот — косой, в два надруба, будто рубили наискось дважды, снимая клин. Корней такой почерк помнил. Так метили тайгу лет двадцать, а то и тридцать назад, старые артельщики, когда квартальных столбов ещё не было и каждый ставил свою руку. Молодые так не рубят — не умеют, да и незачем. Он провёл пальцем по срезу. Смола липла к коже, тянулась тонкой ниткой, пахла остро и молодо. Свежий. Ночной или утренний. Корней потёр пальцы друг о друга, счищая смолу, и она скатывалась в тёмные катышки, а запах остался — тот самый, хвойный, детский, из времён, когда он сам вот так рубил зарубки, учась у стариков. От затёса мох тянулся примятый — узкой ниткой, какую оставляет не зверь, а человек, идущий след в след, сберегая ногу. Зверь топчет широко, ломит напрямик. Человек в тайге, если хочет пройти незаметно, ступает бережно, по корням, по камню, по валежине. Этот ступал бережно. И всё-таки оставил нитку — потому что нёс тяжесть и торопился. Корней присел, тронул примятый мох ладонью. Тот ещё не распрямился, лежал волокном в одну сторону — в сторону бурелома. Пройди тут человек с вечера, к утру мох поднялся бы. Стало быть, недавно. Корней снял с пня транзистор. Тот всё ещё шипел, «Маяк» доходил сюда слабо, с хрипом, — далёкая станция за сотни вёрст, за хребтами. Корпус лёг в ладонь тёплый. Не от солнца — солнце в этот час грело едва, только-только просушивало верхушки. Тёплый изнутри, от батарей, от долгой работы. Хозяин выключить не успел или не захотел. А тепло держится недолго. Значит, ушёл только что. Может, час назад. Может, меньше. Корней огляделся невольно, будто хозяин мог стоять тут же, за стволом, и смотреть на него из тени. Но тайга была пуста, только пар да птичий пересвист. Корней постоял, слушая, как в приёмнике далёкий голос читает сводку про надои и сенокос. Голос был ровный, городской, чужой этому глухому месту до дикости — и оттого «Селга» на замшелом пне казалась вещью не отсюда, залётной, как перо неведомой птицы. Потом повернул колёсико, и тайга стала тихой. Только капало с веток, да где-то за распадком долбил дятел — сухо, с оттяжкой, будто отсчитывал что-то своё. Он положил «Селгу» обратно на пень, точно как стояла, даже угол повернул тот же. Пусть стоит. Если хозяин вернётся — увидит, что вещь не тронута, и не спугнётся сразу. А Корней пока пойдёт по нитке.