ИСТОРИЯ «ЗАЛЕТЧИКА» КОТОРЫЙ ВЫЖИЛ В ГОРАХ БЛАГОДАРЯ УРОКАМ ДЕДА-ШТРАФНИКА

Ночь в Панджшере пахнет остывшим камнем и порохом. Меня взяли в группу не как бойца — как балласт, чтоб кухню было кому драить и в горах на себе таскать что прикажут: оставлять залётчика на точке было не с кем. Капитан Ветлугин смерил меня взглядом на точке сбора и сказал коротко: «В горах разберёмся, кто ты». Разберёмся. Красивое слово. Я стоял у чёрных скал, поправлял лямки и молчал, потому что говорить мне было нечего. За спиной у меня — драка с офицером, наряды через день, прозвище «Копёнка» и ни одного выхода за плечами. А впереди — каньон, чёрный, как пасть. Меня зовут Гордей Луничев. Двадцать лет. И всё, что у меня есть, — это руки деда. Дед попал в штрафбат под Курском, а войну закончил в Берлине. Он не рассказывал про подвиги. Он рассказывал, как выжить. И когда я застёгивал подсумок озябшими пальцами, в голове сам собой зашевелился его хриплый говорок: стань частью тени, парень, и тень тебя укроет. Группа собиралась молча. Восемь человек, я девятый. Разведка ГРУ, люди сухие и злые, привыкшие ходить без лишнего груза. Прапорщик Дуплий проверил у меня магазины, дёрнул за ремень, хмыкнул. Он был из тех, кто не скрывает, что думает. — Балласт, — сказал он в сторону, не мне, но так, чтоб я услышал. — Опять довесок вешают. Кухню без рук оставили, теперь я его нянчи. Я промолчал. Молчать я умел лучше всего. Скажешь слово — прицепятся к слову. А к молчанию не прицепишься. Ветлугин распределил порядок. Головной дозор, ядро, замыкание. Меня сунули в середину, между двумя бойцами, чтоб я никуда не делся и ни во что не влез. Логично. Балласт кладут в трюм, поближе к днищу, чтоб не болтался. Пока строились, ко мне подошёл боец постарше, с седой щетиной, по фамилии Кабак. Молча дёрнул мою флягу, отвинтил крышку, понюхал. Полная, под горло. Он покачал головой и слил половину прямо на камень. — Полная булькает, — сказал он глухо. — На марше выдаёт. Учись, довесок. Я смотрел, как вода уходит в трещину. Дед говорил то же самое, только про котелок: пустое звенит, полное булькает, а спасает то, что молчит между ними. Я довинтил крышку, встряхнул — тихо. Кабак был единственным, кто научил меня хоть чему-то за этот вечер. Больше он со мной не заговорил. Холод натягивался с каждой минутой. Сентябрь в горах — это не осень, это уже предзимье, только снега пока нет. Камень отдавал дневное тепло быстро, а к рассвету обещал заморозок. Я чувствовал, как стынут пальцы, и растирал их о полу маскхалата. — Пошли, — тихо бросил Ветлугин. Группа втянулась в узкое горло каньона. Стены поднялись по обе стороны, отрезали звёздное небо до тонкой полосы. Дуплий, проходя мимо, толкнул меня плечом. — Не отставай, довесок. И темнота сомкнулась. Тропа шла вдоль скальной стены, узкая, засыпанная осыпью. Идти надо было след в след, ставя ногу мягко, перекатом с пятки. Так учил дед ходить по гати, чтоб не хлюпнуло. Здесь гати не было — был камень, но принцип тот же: земля не должна знать, что ты по ней идёшь. Впереди меня боец задел прикладом за выступ. Лязгнуло. Негромко, но в этой каменной тишине звук пополз вверх по стенам и вернулся эхом. Головной обернулся, показал кулак. Тише. Я шёл и слушал. И меня царапало то, что группа гремит. Не сильно — фляга булькнет, ремень скрипнет, металл о металл цокнет. Для города — ничего. Для гор — как колокол. Дед говорил: железо, которое молчит, спасает. А железо, которое звенит, роет тебе яму. Я остановился на секунду, присел за камнем. Достал из кармана жгут — обычную резину и полосу ветоши, что таскал с собой ещё с кухни, тряпки у меня всегда были. Обмотал приклад автомата плотно, виток к витку, чтоб дерево и металл не стучали о скалу. Затянул. Проверил рукой — глухо. Приклад стал как обёрнутый в кулак.