НЕМЦЫ ДУМАЛИ, ЧТО ПРОТИВ НИХ ВОЮЕТ БАТАЛЬОН КАК ОХОТНИК КАЗАХ В ОДИНОЧКУ УДЕРЖАЛ ДЕПО

Немцы насчитали против себя не меньше батальона. Они слышали выстрелы со всех сторон сразу — справа, сверху, из-под земли. Они вызвали два бронетранспортёра и потеряли оба. Они докладывали в эфир о роте, окопавшейся в депо. А в депо был один человек. Девятнадцать лет, трёхлинейка с открытой мушкой и ящик противотанковых гранат. Он не бегал — он охотился, как учил дед в приуральских степях: бей и уходи, и стреляй не там, где тебя ждут. Звали его Жанибек Сатпаев. Сейчас он лежит лицом в бетонную крошку и не помнит, как тут оказался. Холод вернул его раньше мысли. Щека примёрзла к плите, и он отдирал её рывком, по живому. Во рту — песок, кислая пыль, привкус железа. Над головой — низкое серое небо в проломе кровли, и в это небо медленно, лениво летит позёмка. Снег ложится на лицо и не тает. Жанибек сел. Голову повело вбок, как пьяную. В ушах стоял один долгий звон, и сквозь него — лязг. Где-то остывал металл. Капля за каплей цокало по рельсу — то ли вода, то ли кровь, не разобрать. Депо лежало вокруг него грудой. Бетонные опоры кровли торчали из дыма обломанными зубами. Остов паровоза осел на разбитую тележку, и из пробитого котла ещё сочился пар, тонкий и белый. Шпалы — штабелями и врассыпную. Смотровые ямы чернели провалами в полу. А между всем этим лежали люди. Его взвод. Жанибек узнавал их не по лицам — лиц уже не было, как у людей. По сапогам. По вещмешку с пришитой пуговицей от шинели. По руке сержанта Петрова, которая так и лежала на расколотом прикладе, будто хотела стрелять и после смерти. Он считал. Сам не понял, как начал. — Один, — шёпотом. — Два. Три. Так дед считал заряды перед охотой. Раскладывал на кошме, трогал каждый пальцем и говорил вслух. Лишнего выстрела нет, Жанибек. Сколько зарядов — столько и сайгаков. Промазал — иди домой пустой и думай, где руки кривые. Он насчитал девятнадцать. Весь взвод. Никого живого. Жанибек выругался — тихо, по-казахски, одним коротким словом, которым дед ругал упрямого коня. Потом подтянул к себе винтовку. Трёхлинейка была цела. Старая, с потёртым ложем, с открытой мушкой — никакого прицела, как у простой охотничьей. Затвор шёл туго от мороза, но шёл. Жанибек заглянул в патронник. Пусто. Сунул руку в подсумок — две обоймы. Десять патронов. Десять. Он пошарил вокруг, шаря ладонью по бетону, по карманам убитых — деликатно, как трогают спящего. Собрал ещё горсть россыпью. Сложил всё в шапку. Считал заново, губами.