ОБЛАВА СМЕРШ НА ЗАБРОШЕННУЮ ГРУППУ АГЕНТОВ ИЗ АБВЕРКОМАНДЫ-103 В ВИТЕБСКИХ ЛЕСАХ

Полдень стоял такой, что смола на соснах кипела, а гнус лез в глаза сплошной кашей. Капитан Пантелеев не смахивал его — он считал. Триста шагов до русла, двадцать минут до смыкания кольца, семь агентов абвера где-то внутри этого зелёного котла. Цепь стрелков шла молча, прочёсывая каждый выворотень. Ему доложат, что двое диверсантов убиты. Он поверит. И это будет его единственной ошибкой за весь день. Пока — счёт был чистый. Ростислав Пантелеев, капитан, сорок один год, командир оперативного кольца, шёл третьим справа от просеки. Не пригибался. Пригибаться в таком лесу — значит цеплять плечом каждую ветку, а ветка шуршит. Он шёл прямо, медленно перенося вес с пятки на носок, и левой рукой держал ветку молодой сосны, чтобы та не хлестнула по лицу идущего следом. Жара давила на затылок, как ладонь. Смола на стволах текла каплями, и каждая капля висела золотой бусиной, не срываясь. Воздух не двигался. В таком воздухе звук идёт далеко, и человек, который дышит громко, слышен за тридцать шагов. Пантелеев дышал носом, ровно, считая про себя вдохи, как считал шаги. Гнус роился над цепью серым облаком. Он садился на потные шеи, на кисти, лез под пилотку. Стрелки терпели — их предупредили. Мошкара вилась и над самим капитаном, но он смотрел не на неё, а на то, куда она садится. Над каждым живым, тёплым, мокрым от пота человеком стояло своё облачко. Над Феклистовым. Над крайним бойцом у болотины. Гнус находил тепло безошибочно. Это капитан отметил. Отложил. Не зная ещё, зачем. Рядом, чуть впереди, двигался сержант Феклистов — двадцать четыре года, следопыт из-под Полоцка, охотник в третьем колене. Он не шёл, а перетекал. Ставил ногу так, будто пробовал лёд. Остановился, присел, тронул пальцами вывернутый мох. — Прошли тут, — сказал тихо. — Двое. Ночью. — Наши секреты? — Не наши. Наши сапог кованый ставят. Тут — тряпьём мотано. Немец крадётся. Пантелеев кивнул. Немец крадётся. Семеро крались этим лесом уже третьи сутки, с той ночи, как их выбросили с транспортника над болотами. Абверкоманда-сто три работала чисто. Их учили ходить по чужому тылу, не оставляя ни костра, ни следа, ни запаха. Но лес запах не прячет. — Чем тянет? — спросил капитан. Феклистов повёл носом коротко, по-звериному. — Хвоя. Пот. — Помолчал. — Гарью старой тянет с восхода. Гарь там, за молодняком. Туда их и жмём. Капитан не ответил. Он думал о том, зачем ему эти семеро живыми. Не мёртвыми — живыми. В отделе ждали радиста абверкоманды с рацией и шифрами, чтобы посадить своего человека за ключ и повести с немцем игру в четыре руки. Мёртвый диверсант — минус галочка в сводке. Живой — канал в самое сердце германской разведки. Оттого и не дали просто выставить пулемёты по опушкам и покрошить всех в зелёнке. Оттого и кольцо. Оттого и он тут, в этом кипящем котле, считает шаги вместо того, чтобы стрелять. Взять живым труднее, чем убить. Всегда. Цепь встала. Слева по руслу передали жестом: чисто. Пантелеев поднял два пальца, показал направление, и цепь снова поплыла вперёд, сужаясь. Кольцо стягивалось к центру массива, как петля на горле, — по метру, по два, без спешки, без окриков.