МАТЕРЫЙ УГОЛОВНИК ВЫЧИСЛИЛ КРЫСУ В КАМЕРЕ ПО БЫЧКУ СИГАРЕТЫ

Я за свою жизнь чужих людей повидал больше, чем следователь — протоколов. Четыре ходки, сорок семь годков, и все они прошли по чужим карманам, чужим замкам, чужим квартирам. Я — домушник. Моё ремесло — читать человека раньше, чем он рот откроет. И потому в первую же ночь понял: сосед по нарам — не наш. Толкнули меня в камеру просто. Надзиратель поддал коленом под зад, лязгнул засов, и я влетел в темноту, как мешок с картошкой. — Гуляй, ворюга. Дверь за спиной ухнула железом. Вонь ударила сразу — парашей, кислой махоркой, мокрой шинелью, которую тут кто-то сушил вторую неделю и никак не высушит. Прифронтовой изолятор, отбитый городок, осень сорок третьего. Стены сырые, лампа под потолком мутная, тусклая, будто ей самой тут тошно. За зарешёченным окошком — грязь, дождь, серые сумерки, что давят на глаза. Я стоял у решётки и не спешил. Так всегда — с порога не суйся. Постой, дай глазам привыкнуть, дай уху поймать дыхание камеры. Нар много, людей больше. Кто-то харкнул в углу. Кто-то заворочался на соломе. Двое у окна резались в самодельные карты, шлёпая ими по колену. Я считал. Человек четырнадцать, может, пятнадцать. Тесно. Прифронтовая контрразведка не церемонится: свалили в одну клетку и урок, и дезертиров, и мужиков, что под горячую руку попали. Разбираться будут потом. Кого к стенке, кого в штрафную, кого — обратно на этап. И вот тут кожа у меня и дёрнулась. Есть такое чувство — не мысль ещё, а зуд под лопаткой. На воле оно меня четыре раза от засады уводило. В углу, у самой стены, сидел один. Тихо сидел. Слишком тихо. Не спал, не курил, не резался в карты. Просто сидел, обхватив колени, и от него тянуло чем-то неправильным. Не страхом. Страхом тут несло от многих. От него тянуло — спокойствием. Тем самым, ровным, что бывает у человека, который знает больше остальных и оттого не суетится. Я его ещё толком не разглядел. Тень да тень. Но зуд под лопаткой врать не умеет. — Чего встал, батя? Проходи, не май месяц, — окликнул меня хриплый голос от нар. Старый вор. Морда битая, наколки синие расползлись по кистям. Свой. Такого я за версту чую, как пёс чует пса. — Иду, — сказал я и пошёл к нему. А глаза сами ещё раз мазнули по тихому у стены. Запомнил. Старого вора звали Кувалда — так он сам представился, разминая мне ладонь сухими костяшками. Наколки, ходки, три зуба через один. Своя масть чует свою без слов, и он подвинулся, дал место на нарах у стены, где посуше. — Издалека тянут? — спросил. — С пересылки. За домушку. — Дело, — уважительно кивнул он. И сплюнул под ноги. Я сел, привалился спиной к сырому камню и начал делать то, что умею лучше всего. Читать. Камера — она как карта города для меня. Есть кварталы богатые, есть трущобы, и каждый на своём месте. У окна, где посветлее и повыше, — блатные. Кувалда да пара его прихвостней, приблатнённых, что трутся возле силы, но масти настоящей не имеют. Дальше, к середине, — мужики. Работяги, колхозники, ополченцы, которых загребли кого за длинный язык, кого за отступление без приказа. Эти жмутся друг к дружке, тихие, испуганные, глядят в пол. А у параши, в самом гнилом углу, — фраера да опущенные.