ПЁС СМЕРШ ВЗЯЛ СЛЕД ДИВЕРСАНТА В МЕТЕЛЬ ПОСЛЕ УБИЙСТВА ЧАСОВОГО

Часовой лежал в снегу лицом вверх, и метель уже запорашивала перерезанное горло. Крови почти не было видно — снег принял её в себя, притрусил белым, и осталась только чёрная полоса поперёк шеи, ровная, как чиркнули по линейке. Трофим Ланской стоял над телом и не двигался. Сейф связи зиял пустотой. Приземистый железный ящик у стены блиндажа был вскрыт не ломом, не топором — аккуратно, будто ключом. Крышка откинута. Шифры ушли в ночь вместе с тем, кого не видел никто. — Замело, командир, — старшина Пров Заикин присел на корточки у поста, поводил ладонью над снегом. — Час назад, может, полтора. Тут теперь хоть роту прогони — ни хрена не сыщешь. Трофим не ответил. Он смотрел, как метель ложится на лицо мёртвого. Парню было лет двадцать. Валенки, гимнастёрка, брюки — а шинели нет. И рукавиц нет. Часовой лежал раздетый до исподнего сверху, в одной гимнастёрке на морозе, будто сдёрнули с него верхнее одним рывком. Только горло да эта нагота. Ветер выл в верхушках сосен и швырял снег горстями. Видимость — шагов на десять, дальше белая муть, в которой тонул лес. Февраль под Великими Луками. Ночь ещё стояла глухая, чёрная, до рассвета далеко. — Кто нашёл? — спросил Трофим. — Разводящий. Смену пришёл ставить — а тут вот это. Трофим шагнул к лазу блиндажа, откинул мёрзлый полог. Внутри стыло, пусто, телефонный аппарат на снарядном ящике. Он снял трубку голой рукой, послушал. Тихо. Ни треска, ни зуммера — глухо, как в валенок. — Провод, — сказал он. Прошёл вдоль стены, повёл ладонью по кабелю. Тот шёл ровно до угла и обрывался. Перерезан. Не порван, не перебит осколком — срезан наискось, одним движением, тем же чистым лезвием, что и горло. — Вот почему тихо, — Трофим бросил концы провода в снег. — Сперва связь снял, потом часового. Чтоб тот не звякнул своим, пока его режут. Спокойно работал. Не спеша. Заикин крякнул, но ничего не сказал. Трофим вернулся к сейфу. Наклонился. Понюхал. Над откинутой крышкой ещё держался запах — тонкий, казённый. Штемпельная краска. Оружейное масло. Тот особый дух, которым пропитаны все казённые кожаные короба, где возят важные бумаги. Диверсант забрал не только шифры. Он забрал кожаную сумку, в которой они лежали. — Понюхал, — буркнул Заикин. — И чего унюхал? Мороз да железо. Норд стоял у левой ноги хозяина, чуть подрагивая. Овчарка, тёмная спина, палевое брюхо, уши торчком, несмотря на ветер. Пёс не смотрел на труп. Пёс смотрел на сейф. Трофим положил руку ему на загривок. Шерсть под ладонью была жёсткая, забитая снегом. — Погоди, — сказал он тихо. — Погоди, дай оглядеться. Он обошёл пост по кругу. Медленно, глаза шли метр за метром, как игла по борозде. Снег у входа истоптан — но это свои, разводящий с людьми натоптал уже. Дальше, за поворотом хода сообщения, всё гладко. Ровное белое поле, ни ямки. За вторым коленом хода Трофим остановился. Присел. Тут, за земляной перемычкой, снег был не такой, как всюду. Примят. Не сапогом — телом. Продолговатая лёжка, обтаявшая по краям, будто кто-то долго лежал на боку, грея снег под собой своим теплом. — Пров, глянь сюда. Заикин подошёл, склонился. — Лежал кто. — Лежал. Отсюда пост как на ладони. — Трофим тронул край лёжки. — Дождался, когда часовой в дальний конец отойдёт. Смену переждал. Час лежал, может, два, в такую-то ночь. И не окоченел, ушёл ровно. Кто так может? — Тренированный, — нехотя сказал старшина. — Тренированный, — повторил Трофим. — Не дезертир, не мародёр. Этот знал, за чем пришёл. Диверсант не оставил следов дальше. Ни одного. Метель слизала всё за перемычкой.