БАШКИРСКИЙ КОННЫЙ ОТРЯД ЛИКВИДИРОВАЛ ЗАБРОШЕННУЮ ГРУППУ «ЦЕППЕЛИНА»

Туман в распадке был такой, что коня подо мной я слышал, а видел едва. Мы шли третьи сутки за теми, кто упал с неба под Инзером. Немцы думали: горы — стена, за ней тыл, спи спокойно. А для нас горы — не стена, а тропа, которую знают только табунщики да козы. Тот, кого они звали радистом, ждал нас с ключом в руке. Он ошибся дважды. Первый раз — когда сел спиной к склону. Второй — когда потянулся не к рации. Но это было позже. А пока — туман. Он лежал в распадке плотно, как молоко в кринке. Я вёл взвод шагом. Копыта шли по мокрой траве беззвучно — роса глушила топот, будто кто ватой обмотал землю. Иней держался в тени, под кустами, серый и колючий. Пахло стылой листвой и конским потом. Гриша ехал у моего стремени и дышал мне в плечо. — Командир, — шепнул он. — Может, привал? Люди третьи сутки… — Молчи. Он замолчал. Ненадолго. Такой уж уродился — язык вперёд головы. Я поднял руку. Взвод стал. Тридцать всадников замерли в тумане, и стало слышно, как где-то внизу, в глубине распадка, бормочет ручей. Вода на камнях. Я эту воду слушал долго. Табунщик слушает не ушами — всем нутром. На Инзере я мальчишкой пас коней в таких вот распадках, и каждый ручей у меня в голове звучал по-своему. Этот бормотал ровно. Значит, никого у воды нет. Пока. Я тронул повод. Пошли дальше. Парашюты мы нашли на второй день. Пять куполов, свёрнутые наспех и притопленные в яме под валуном, засыпанные хвоей. Немец аккуратный. Немец знает: белый шёлк в горах видно за версту. Но хвою он натаскал свежую, а земля под ней была ещё сырая, лопатой резаная. Свежий рез я отличу от старого с закрытыми глазами. — Пятеро, — сказал я тогда. — Может, шестеро. Идут на восток. Пешие — ни одного конского следа. — Почём знаешь, что пятеро? — спросил Гриша. — Куполов пять. — А шестой? — А шестой мог прыгнуть без груза. Грузовой купол отдельно. Смотри след. Гриша смотрел и не видел. Он глазами шарил по земле, а земля — это книга, её читать надо, а не глазеть. Вмятина от каблука. Сбитый мох. Камень, перевёрнутый мокрой стороной вверх. Всё это говорило: прошли недавно, прошли осторожно, но торопятся. Человек, который торопится, всегда оставляет больше, чем думает. Шагов через двести от ямы Сафин присел на корточки, поманил меня рукой. В мох был вдавлен окурок — не наш: бумага тонкая, чужая, край ровный, фабричный, не самокрутка. Немец курил на ходу и бросил, не затоптав. Спешил. Рядом — свежий срез на молодой сосенке, наискось, ножом: срубили жердину, палку под ногу или под растяжку. Всё сходилось. Идут, тащат груз, торопятся. И один курит в открытую, не пряча огонька в кулак. — Дома себя чуют, — сказал я Сафину. — За стеной гор. Ну-ну. Мы срезали угол. Немцы шли низом, руслом, боялись хребтов. А я повёл взвод верхом, козьей тропой над обрывом, где конь ставит ногу в две ладони шириной. Гриша побелел, но смолчал. Тропа шла карнизом. Слева — камень в рост, справа — воздух и далеко внизу белёсый провал, где ходил туман. Кони ставили ноги осторожно, копыто в копыто, нюхали край. Я ехал первым и слушал не тропу — коня. Конь чует пропасть раньше человека. На середине карниза сзади хрустнуло. Коротко вскрикнул Мансур — молодой, из второго десятка. Его каурый оступился задней ногой, задел осыпавшийся край, и щебень пошёл вниз шуршащим потоком. Конь осел на круп, забил передними, глаза выкатил. — Не тяни повод! — я развернулся в седле. — Брось повод! Дай ему ногу поставить! Мансур послушался. Отпустил. Конь, дрожа всем задом, нашарил камень покрепче, оттолкнулся и вынес себя обратно на тропу. Из-под копыт ещё долго сыпалось в провал, и снизу не донеслось ни звука — так глубоко.