СМЕРШ ПРОТИВ ЭЛИТНОГО СПЕЦНАЗА ГИТЛЕРА СУРОВЫЙ БОЙ В БОЛОТАХ ПОД КУРСКОМ

Туман над болотом стоял стеной, и в этой стене Касьян Берестов увидел то, чего не должно быть. Отпечаток. Стальные трикони, вдавленные в торф у самой кромки гати. Не наш. Наши сапоги такого следа не дают — у наших подошва гладкая, стёртая, латаная. А тут — глубокие лунки от шипов, полукружье кованой подковы, тяжёлый, чужой след. Берестов присел на корточки, не дыша. Немцы не ходят по гати парами. По гати немцы вообще не ходят — слишком открыто, слишком слышно. Если кто и сунется в эту трясину, то либо заблудший дурак, либо тот, кто знает дорогу заранее. А этот знал. Шёл уверенно, кочка в кочку, не оступаясь. Значит, идёт не разведка. Идёт охота. Касьян вдавил ладонь в холодную жижу рядом со следом, замерил пальцами длину шага. Большой шаг. Спокойный. Человек не торопился, не нервничал. Так ходят, когда впереди ясная цель и есть время. Цель была одна на всё это болото — ВзПУ, вспомогательный пункт управления командующего армией, в трёх верстах за гатью, на сухом островке среди мочажин. До рассвета одна из двух спецгрупп ляжет в это болото. Вопрос — которая. Собачий час. Так на кордоне называли это время — между третьими петухами и первой серой полосой на востоке. Самое глухое. Часовые клюют носом, смена ещё спит, тело само просит закрыть глаза. В этот час берут города и режут глотки. Берестов поднял голову. Туман висел плотный, тёплый сверху и стылый понизу, у воды. Тянуло прелым торфом, ржавой водой, гниющей осокой. Где-то над ухом тонко, въедливо звенел комар. Касьян его не согнал. Тридцать восемь лет, из них почти двадцать на границе, и привычка въелась насмерть: не двигайся лишний раз, не выдавай себя ни взмахом, ни вздохом. Карельский кордон научил читать землю, как другие читают книгу. Там, в северных лесах, он по примятому мху определял, сколько человек прошло и с каким грузом. По сломанной веточке — час назад или вчера. Финны были мастера тихой работы, и кто не научился их читать — того уносили зимой под снег, без шума. Он провёл пальцем вдоль следа. Край отпечатка ещё не оплыл, не затянулся водой. Свежий. Меньше часа. Касьян выпрямился — медленно, разворачивая колени по очереди, чтобы сустав не хрустнул. Глаза пошли по торфу метр за метром, как стрелка пеленгатора. Второй след. Третий. Цепочка уходила в туман, к гати, к штабу. Один человек. Передовой. А за передовым всегда идут остальные. Сосчитал глубину вдавливания. Человек был тяжёлый — или налегке тяжёлый, с грузом за спиной. Снаряжение. Оружие. Запас на бой. И в этот миг туман впереди дрогнул. Берестов не услышал шага — услышал, как пропал звук. Болото жило само по себе: где-то булькало, где-то падала с осоки капля, тонко тянул комар. А тут — провал. Кусок тишины двинулся по гати в его сторону. Он осел в торф медленно, как оседает в воду коряга. Колени ушли в холодную жижу по самую кость. Автомат лёг плашмя на грудь, ствол он отвёл вбок, чтоб не блеснул вороненой щекой. Дыхание загнал под рёбра и держал. Силуэт вышел из стены тумана в десяти шагах. Высокий, ровный, с коротким стволом поперёк груди. Передовой возвращался — проверял спину, как делает всякий толковый разведчик, прежде чем пустить за собой группу. Шёл вполоборота, боком, читая кромку гати. Касьян врос в кочку и сам стал болотом. Палец нашёл скобу, лёг рядом со спуском — не на спуск, рядом. Один шаг егеря вбок, один взгляд под ноги — и придётся бить. А бить нельзя. Один хлопок здесь — и вся охотничья команда уйдёт в туман, рассыплется по трясине, и тогда уже не он охотник, а дичь.