НОЧНОЙ КАДР | ТАЁЖНАЯ ИСТОРИЯ

На мокром негативе, там где должна была лежать пустая летняя ночь, проступили три согнутые спины и лопата у самого фундамента. Но это будет к полудню, в чулане, за красным фонарём. А покамест — раннее утро, и Флегонт Авдеевич идёт по деревне с фотоаппаратом на ремешке, ещё ничего не зная. Загорье просыпалось тяжело, как просыпается всё на Ангаре в июльскую жару. Ночь была короткая, светлая, из тех, когда толком и не темнеет, только небо на часок делается сизым, будто вымоченный холст. За рекой, у дальних сопок, беззвучно вспыхивали зарницы — сухие, без грома. Старики говорили: зарница хлеб зорит, наливает колос. А Флегонту думалось другое: будто там, за горизонтом, кто-то чиркает спичкой и всё никак не подкурит. Он шёл медленно. Годы своё брали: правое колено с утра не гнулось, покуда не расходишься, и он приволакивал ногу, опираясь на палку из черёмухи. Аппарат «Зоркий» висел на груди в потёртом кожаном чехле, тёплом от тела. Через плечо — старая полевая сумка с запасной плёнкой, блокнотом и огрызком карандаша. Больше Флегонту Авдеевичу для дела ничего и не надо было. Шестьдесят семь лет прожил он в Загорье, и почти сорок из них снимал. Свадьбы, похороны, новую школу, старую мельницу, что сгорела в пятьдесят восьмом. Половодье, когда воду поднимало до самых огородов. Лица — молодые и те, что потом ложились в землю на пригорке за околицей. Всё это лежало у него дома, в фанерных коробках из-под чая, подписанное аккуратным почерком. Летопись. Так он это и называл — не для важности, а по правде. — Здравствуйте, дорогие мои. Заходите на огонёк, устраивайтесь поудобнее. А кто ещё не с нами — гляньте, подписаны ли на канал, чтоб не потерять наши тихие таёжные вечера. Ну, а мы продолжим. Флегонт свернул к околице, где стоял купеческий амбар. Стоял он тут ещё до революции — рубленый в лапу, из лиственницы, что от воды и лет не гниёт, а каменеет. Купец Свиридов держал в нём хлеб да пушнину, возил вниз по реке. Купца давно не было, и хлеба не было, и пушнины. А амбар стоял. Тёмный, просмолённый временем, с провисшими воротами и коваными петлями в палец толщиной. По деревне уже третий день ползал слух: приедет комиссия. Скажет — ветхий, аварийный, под снос. Освободить, мол, место. Флегонт этому слуху не удивлялся. Он давно приметил: всё старое рано или поздно велят снести, будто оно виновато, что дожило. — Ну, стой, стой, — сказал он амбару вполголоса, как живому. — Дай я тебя сниму. На память. Он выбрал место — не сразу, а походив, поприкидывав. Солнце ещё низкое, тени длинные, стена играет каждой трещиной. Флегонт присел, кряхтя, на корточки. Навёл. И сдвинулся чуть влево, чтобы в правый угол кадра вошла колокольня — та, что за амбаром, на пригорке у бывшей церкви. Без креста давно, под зерносклад приспособленная, но стоящая. Это была его привычка, старая, крепкая. В каждый кадр, где снимал он дом или улицу, Флегонт норовил поставить какую-нибудь примету места — колокольню, мельничное колесо, приметную лесину. Чтоб после, через годы, любой понял: вот это — Загорье, вот с этой точки, вот в этот час. Репер, как говорят землемеры. Точка отсчёта. А на обороте каждой карточки он подписывал число, месяц, год. Всегда. Без этого фотография для него была не документ, а так — картинка.