КАК ДЕД-ПОМОР ПЕРЕХИТРИЛ ФИНСКИХ ДИВЕРСАНТОВ ОДНОЙ ЛЕСНОЙ ПРИМЕТОЙ

Штаб раз за разом звал позывной «Куница» и слышал только треск. Рация, за которую отвечали жизнью, замолчала посреди карельского болота. Пеленги не сходились. Радисты в наушниках крутили верньеры до боли в пальцах — пусто. Только шорох эфира да сырой писк тумана в проводах. А в двадцати шагах от каменного лаза старик в суконном зипуне жёг гнилую осину. Он не смотрел на дым. Он щупал пальцами мокрый мох, отжимал его, как бабы отжимают бельё, и слушал. Не рацию — она была ему без надобности. Он слушал лес. Синицу над болотом. Кедровку за грядой. И то место на склоне, где не пела ни одна птица. Он не искал следов. Финны шли по камню, по голому скальнику, где сапог не оставляет ничего. Следов не было третьи сутки. Дед и не думал их искать. Он слушал птиц. И птицы уже сказали ему всё. Меня зовут Артём Гроза, старший лейтенант, оперуполномоченный отдела контрразведки. Меня придали разведгруппе с одной задачей: взять живым вражеского корректировщика, что засел у самой Кировской дороги, в нашем ближнем тылу, и добыть его шифр. А тогда, на исходе трёх суток, я всё ещё не верил старику — хотя должен был поверить давно. Потому что все эти трое суток мы плутали по скальнику, как слепые котята, а враг бил по Кировской дороге и уходил в камень. Расскажу с самого начала. С того, как мы третьи сутки не могли понять, куда исчезает финн. Скальник тянулся грядами, серый, мокрый, в лишайнике. Между грядами лежали моховые окна болота — сунешь ногу, и по колено уйдёшь в стылую жижу. Мокрый багульник пластался под сапогами. Морось лезла за воротник, не дождь, а водяная пыль, от которой шинель не сохнет вовек. Мы шли цепью, разомкнувшись на пять шагов. Восемь бойцов, я и дед. Третьи сутки. — Товарищ старший лейтенант, — сипел рядом сержант Кольцов, — да нет тут никого. Голый камень. Голый камень и был. Финский корректировщик третью неделю наводил артиллерию на эшелоны. Состав с боеприпасами горел под Масельгской. Потом рухнула цистерна с горючим. Потом накрыло санитарный. Кто-то сидел здесь, в этих болотах, с рацией, видел дорогу и говорил в эфир. А мы не могли его найти. Мне дали проводника. Я просил толкового следопыта из местных, охотника, разведчика. Мне прислали помора. Павел Мезенцев. Шестьдесят три года. Зверолов с Белого моря, где отродясь не было ни фронта, ни финнов. Суконный зипун, за плечами котомка, борода в проседь. Он молчал так основательно, будто слова стоили денег и он их берёг. — Дед, — сказал я ему в первое утро, — азимут знаешь? — Не знаю, — ответил он. — Карту читаешь? — Не читаю. Вот и весь разговор. Я мысленно выругался сквозь зубы. Мне дали старика, который не знает азимута, в помощь по глухому скальнику. Он не шёл по компасу. Он останавливался, поднимал бороду к небу и нюхал ветер. Смотрел на кроны. Трогал кору. Один раз присел над лужей, поглядел на неё с минуту и пошёл в другую сторону — не туда, куда вёл мой азимут. — Куда ты, дед? — рявкнул я. — Нам на север. — На север болотина, — сказал он, не оборачиваясь. — По грудь. Хошь — иди. Пошли за ним. Обошли болотину. Он был прав, но меня это злило только пуще. Устав — это устав. У меня приказ, сетка координат, квадрат прочёсывания. А он нюхает воздух, как пёс. На второй день Кольцов первым выскочил на находку. За грядой, в затишке под нависшим камнем, чернело старое кострище. Рядом — вмятая в мох консервная банка и клочок газеты. Сержант присел, ткнул пальцем в угли. — Есть! — зашипел он. — Тут сидели, товарищ старший лейтенант. Свежак. Кровь толкнулась в виски. Я упал на колено рядом, оглядел квадрат, махнул бойцам занять гряду по флангам. Пахомов сдёрнул рацию, залёг. Мы взяли пустой затишок в кольцо, как будто там кто-то был. Дед подошёл не спеша. Присел, поворошил угли пальцем, понюхал. Взял банку, повертел. — Тьфу, — сказал он. — Ваши тут сидели. Недели три назад. — С чего решил? — огрызнулся я.